К 424-летию Саратова

К 424-летию нашего родного города Саратова специалисты компании «Экостиль» по производству и монтажу пластиковых окон подготовили ряд публикаций по книге «Город Волжской судьбы» прекрасного человека, именитого земляка, писателя, поэта, филолога Николая Егоровича Палькина.

Однажды утром…

Гусельский берег Волги хорош в любое время года, но меня более всего он волнует на весеннем рассвете, когда вода становится розовой от восходящей зари, вишневые сады засыпают крутогорье белым цветом, а гусельские соловьи свищут так громко и самозабвенно, что чуткое ухо наверняка слышит их под Астраханью и у Костромы.

В такую пору при случае вновь я начинаю разглядывать знакомый берег и стараюсь угадать, где был забит тот первый колышек, с которого начался Саратов. Был ли он забит левее Гуселки, на месте, скажем, нынешней лесопилки, или город закладывали правее, ближе к Пристанному, на месте нынешних дач и пансионатов, где мне не раз приходилось бывать.

Иногда я думаю, как был бы слеп и глух человек, если бы он не обладал даром воображения. Исчезла бы поэзия, искусство и наука. Не появились бы на свет прекрасные творения Рафаэля, Пушкина, Рахманинова. Жизнь была бы унылой и невыразительной.

Именно оно, яркое и смелое воображение, дает человеку возможность смещать эпохи и расстояния, видеть в прошлом то, чему свидетелем  он никогда не был и, в силу своего сравнительно краткого пребывания на земле, быть не мог. Именно воображение дает человеку возможность заглянуть в далекое будущее, предвидеть то, чего еще нет, но непременно будет на пути познания и прогресса.

Мое воображение в мгновение ока отбрасывает четыре последних века и опускает сюда на берег Волги, где русские стрельцы, отложив на время оружие, взялись за топоры и в тесном кругу шумно решают, как назвать город, который им велено заложить.

-Курдюм… Чардым… Караман,- охотно, наперебой называют стрельцы здешние места.

- Не годится, -спокойно помахивает поднятой вверх рукой один из них, по виду старший.

- Кругом горы… Может, по ним наречь?

 - Татары твердят: «Сары-Тау, Сары-Тау…» Желтая гора. Красивая гора…Спокон веков…

 -Сары-Тау? – подхватывает старший. – Сары-Тау…Саратов. Пусть будет – Саратов.

 И, помолясь на восток, он с размаху всаживает острый топор в бревно, давая понять, что разговоры окончены и пора приниматься за дело.

 И застучали топоры. Частый перестук пронесся по воде, отразился в гусельском лесу, заполнил собою все вокруг. На высокой ольхе запоздало всполошилась кукушка и, проглотив свое элегическое «ку-ку», отлетела на всякий случай в дубовую чащу. Дятел в красной шапочке, склонив темную головку набок, посмотрел сверху на стрельцов с любопытством. В бойком перестуке топоров почудилось ему что-то свое.

Верной себе оказалась сорока. Какое-то время она скакала по веткам вокруг поляны, где стрельцы, превратившись в плотников, тесали свежие бревна, потом охотно понесла по округе весть:

- Гор-род стро-ят! Гор-род стро-ят!

Текущий из леса грибной запах вскоре смешался с влажным запахом свещей щепы. Белизна только что отесанных бревен волновала тех, кто понимал толк в строительном деле. Каждый, присутствующий при этом, ощутил в душе радость открытия, ведь затевалось дело редкое и необычное – закладывался новый город.

Говорят, всякое хорошее дело начинается с еды. Возможно, и в то далекое летнее утро, перед тем как взяться за топоры, работные люди отведали похлебки или ржаной зеленой каши и, сидя у раннего костра, успели переговорить, поприкинуть, как сподручнее ладить первое строение будущего города.

Для начала нам следует запомнить два имени: имя князя Григория Засекина и имя боярина Федора Турова. История не оставила ни их портретов, ни описания внешности, однако уже то обстоятельство, что 2(12) июня 1590 года они заложили Саратов, делает их достойными уважения потомков. И если уж говорить об их внешности, то я не сомневаюсь,что они были людьми красивыми, сильными и благородными. Доброе дело могут делать только такие.

Нельзя не похвалить тех, кто увековечил имена основателей города на стене одного из просторных залов Саратовского железнодорожного вокзала. Именно здесь, в воротах города, наиболее подходящее место для первой страницы городской истории. Впрочем, не будет лишним, если эта страница повторится и на стенах речного вокзала. В эти ворота тоже входит немало путешествующих, жаждущих знакомства с нашим городом.

 «Лет за 500 еще до Рождества Христова – говорит известный историк-археолог И.Е.Забелин, - античные греки через этот край с берегов Черного моря сносились с приуральскими городами, и где-то около Саратова, имели значительный деревянный город Гелон, со смешанным населением, в котором, однако, преобладали те же эллины-греки».

В VII столетии в наших краях проживал народ буртасы, чья земля составляла часть Хазарского царства. Город Буртас находился в окрестностях нынешнего Саратова.

И.Е.Забелин полагает, что этот город «по приметам должен занимать место геродотовского Гелона и по всему вероятно есть город Увек».

Араб Ибн-Хаукаль в 996 году писал, что истребительские походы руссов в 965-969 годах при Святославе на хазар, ясов и касогов положили конец буртасскому народу. Остатки буртасов разбежались в ближайшие страны. Об этом народе напоминает лишь речка Буртас и старинное урочище, носящее название Бурасов, в Саратовской области.

Так или не так, но версия о городах Гелон и Буртас весьма любопытна и нам нелишне о ней знать.

Во времена, предшествующие рождению Саратова, наш край был частью Дикого поля, хранившего следы распавшейся Золотой Орды. На месте Увека, гордившегося когда-то своими дворцами, мечетями, водопроводом, лежали жалкие развалины, напоминавшие о былом величии третьего по значению золотоордынского города, который чеканил свою монету. Несмотря на то что Московское государство сбросило с себя ненавистное монголо-татарское иго, покорило Казанское и Астраханское ханства, в приволжских степях все еще бесчинствовали татары и ногайцы, подвергая опасности тех, кто пользовался Волгой как торговым путем. Как опорные и пограничные пункты Московского государства и стали появляться в XVI веке на Волге города-крепости. В 1586 году возникла Самара, в 1589 - Царицын,в 1590 – Саратов.

Предшественницей Саратова была Караманская станица, расположенная против устья реки Караман «под Караманским лесом». Именно здесь пограничная служба, может быть, впервые в истории регламентировалась специальной инструкцией и так называемым «боярским приговором», дающим станичникам подробные наставления. «Стоять сторожам на сторожах, с коня не сседая, переменяясь. И ездить по урочищам… Направо и налево по два человека по наказам, каковые наказы дадут им воеводы… В коем месте кто полдневал и в том не ночевать, и кто где ночевал, в том месте полдневать» (АкимоваТ., Ардабацкая А. Очерки истории Саратова. Сароблгиз,1940,с.5).

Осенью в поединке с незваными гостями станичники искусно использовали огонь. В ясные дни, когда ветер дул не на «государеву», а на степную сторону, они поджигали степь. Пламя пожирало сухую траву. На черных пепелищах кочевникам негде было укрыться, нечем было накормить лошадей, и враги отступали. Русские же стрельцы все более смело и умело пользовались своей сторожевой силой.

Такою была тактика сторожевой службы, вытекающая из «боярского приговора». Стратегия же сводилась к тому, чтобы как можно надежнее обезопасить торговый путь по Волге, ведущий в страны Закавказья, в Персию, а через нее в далекую, почти сказочную по тем временам Индию.

Так стараниями Ивана Грозного начиналась на Руси охрана завоеванных границ. Свое, определенное ему самой историей место занял в государственной службе и Саратов.

В первое десятилетие своего существования наш город оставался маленькой деревянной крепостью. Летом сторожевые отряды гонялись по степям за кочевниками, защищали волжские берега от разбойных посягательств. Зимой, когда Волгу сковывал лед, а в степи хозяйничали снежные бураны, жизнь в крепости замирала до самой весны.

Насколько город в ту пору был мал и беден, свидетельствует один довольно драматический случай. Поздней осенью 1600 года вниз по Волге двигалось на судах русское посольство, направляясь в Персию. В подарок персидскому шаху от царя Бориса везли живого соболя и нескольких кречетов. Возвращался из Московии на родину и посол персидский. И надо же было тому случиться, что чуть повыше Саратова путешественники попали в сильнейший шторм и еле спаслись на шлюпках, бросив поврежденные суда. Пришлось всему посольству (а там было вместе со стрельцами человек двести) зазимовать в Саратове. Нетрудно представить, сколько забот свалилось сразу на голову воеводы Елизарова, если ему и разместить-то столь высоких гостей негде было, да и продовольственные припасы были более чем скудны. Ничего не оставалось бедному воеводе, как описать у жителей города коров, овец, свиней и даже кур. Когда же и этого оказалось мало, то он послал стрельцов добывать по займищам «зверя лося». Лишь весной вздохнул воевода с облегчением, отправив восстановленные посольские суда вниз до Царицына.

Сколь горячо благодарили его послы и стрельцы за гостеприимство, за блюда из лосятины, можно догадываться. Что же касается официальной жизни города, то тут одними догадками не обойдешься, нужны письменные свидетельства.

Прежде всего требуются документы, подтверждающие время и место возникновения нашего города. В книге «Очерки истории Саратова», изданной местным издательством в 1940 году, авторы Т.М.Акимова и А.М.Ардабацкая, хотя и с некоторыми оговорками, уверяют, что Саратов возник «бесспорно» в 1590 году на правом берегу Волги, то есть на том месте, где мы с вами, дорогой читатель, только что побывали благодаря нашему воображению. Но не успел город как следует встать на ноги, на него навалилась страшная беда. Зимой 1613 года Саратов сгорел дотла. На месте маленькой деревянной крепости в Гусельском займище остались пепел да зола. Лишенные крова стрельцы пешком ушли в Самару, ища спасения, службы и продовольствия.

Но, возникнув однажды, город не мог исчезнуть бесследно. В 1617 году он был отстроен вновь, правда, уже на левом берегу Волги. В пору своего возрождения Саратов выглядел довольно внушительно, о чем свидетельствуют записки московского купца Котова, ходившего по Волге в 1623 году: «…город стоит на луговой стороне, башни рубленые, круглые, двор и ряды в городе. А за городом стрелецкие дворы и рыбные лавки и амбары, где кладут с судов запасы. А стоит над Волгою на ровном месте. А по нижнюю сторону речка Саратовка вышла из степи. А около пошла степь во все стороны».

Что ж, поверим московскому купцу, приславшему нам скромные, но ценные записки из своего далекого далека. Поверим и тем исследователям, которые с любовью и вдохновением трудились над воссозданием истории Саратова. Благодаря их стараниям мы видим, как делал первые шаги наш город. И за то им спасибо.

Глава «Однажды утром…» из книги Николая Палькина «Город Волжской судьбы»

 ***

Стихотворение Николая Палькина из его книги "Город Волжской судьбы", посвященной 400-летию Саратова.

Приглашение в Саратов

Но прежде чем вдоль круч горбатых                                                                                                                                     В него войдем с рожденьем дня,                                                                                                                                         Скажу, чем славен мой Саратов                                                                                                                                           И чем он знатен для меня.

В делах и думах постоянен                                                                                                                                                   Нрав не утаивая свой,                                                                                                                                                       Во мне всю жизнь живет крестьянин                                                                                                                                       Своей особою судьбой.

Не торопливый,не спесивый,                                                                                                                                                 К судьбе страны не глух, не слеп,                                                                                                                                         Воспринимает хлеб России                                                                                                                                                   Как им самим добытый хлеб.

Ему знакомо чувство локтя,                                                                                                                                                   И трогает его до слез                                                                                                                                                           И шум дождя, и запах дегтя                                                                                                                                                   И дым костра, и скрип колес.

И для него под светлым небом                                                                                                                                               Нет ничего еще милей,                                                                                                                                                     Чем запах скошенного хлеба                                                                                                                                               И вид ухоженных полей.

И он глядит на этот город,                                                                                                                                                   К нему придвинувшись плечом,                                                                                                                                           Как на товарища, который,                                                                                                                                                 Россию кормит калачом.

Любимым делом озабочен,                                                                                                                                                     С чертами русского лица                                                                                                                                                     Во мне всю жизнь живет рабочий-                                                                                                                                         Наследник моего отца.

Его волнует неизменно                                                                                                                                                         Тот самый ранний час, когда                                                                                                                                                 Выходит утренняя смена                                                                                                                                                       По зову общего труда.

Он не забыл и не забудет                                                                                                                                                     Сквозняк шумливой проходной,                                                                                                                                           Не успевающей при людях                                                                                                                                                   Захлопнуть двери за собой.

И с отрешенностью суровой,                                                                                                                                                 Не только у себя в дому,                                                                                                                                                       Необязательного слова                                                                                                                                                       Он не прощает никому.

И на других вину не свалит,                                                                                                                                                 Беду разделит пополам.                                                                                                                                                       И все саратовское хвалит,                                                                                                                                                   Как-будто все он делал сам:

И холодильник, и моторы,                                                                                                                                                     И смех гармошки озорной…                                                                                                                                                   Ему Саратов мил и дорог,                                                                                                                                                   Как человек рабочий свой.

Еще скажу я в довершенье,                                                                                                                                                   Что вот уже немало лет,                                                                                                                                                       Хотя не с самого рожденья,                                                                                                                                                   Во мне живет интеллигент.

Среди сокровищ всей культуры,                                                                                                                                           Что накопилась за века,                                                                                                                                                       Судьба родной литературы                                                                                                                                                   Ему особенно близка.

И вывод сей совсем не странен,                                                                                                                                             Что так во мне уж много лет                                                                                                                                                 Живут рабочий и крестьянин                                                                                                                                                 И плюс к тому интеллигент.

Они живут во мне, три брата,                                                                                                                                               И я один ничто без них.                                                                                                                                                       На жизнь страны и на Саратов,                                                                                                                                             Смотрю глазами всех троих.

Я ими жив, я ими молод,                                                                                                                                                       И это вовсе не игра.                                                                                                                                                             Ну, а теперь прошу в мой город.                                                                                                                                           Пора, товарищи, пора!

 ***

 

 

Три стерлядки на голубом щите

Суть старого города выражал его герб. Три звездообразно расположенных стерляди на голубом фоне щита сообщали миру о том, что главным богатством города является рыба. Так оно, впрочем, и было.

Переселенцы из Казани, Свияжска и других городов Верхней Волги, становясь саратовцами, исправно несли на новом месте сторожевую пограничную службу. Стоило врагам приблизиться к стенам города, как на Увекской и Соколовой горах зажигались сигнальные огни, крепость приводилась в готовность и вооруженные отряды выезжали в степь для отражения набегов и охраны на Волге «проезжих людей».

Но как ни строг был сторожевой распорядок, жизнь не могла удержаться в узких берегах пограничного быта. За городской чертой стали появляться огороды, «служилые и жилецкие люди» обзаводились хозяйством, ловили на Волге рыбу. Там, где еще вчера не было слышно коровьего мыка, появились стада коров и овец, тишину пойменных лугов спугнул пастушеский рожок и щелканье кнута.

Рыбная ловля стала столь постоянной, что под Соколовой горой рядом с промысловым поселением московского Новоспасского монастыря появилась дворцовая рыбная слобода. Рыбный запах основательно закрепился на пристани и в торговых амбарах. Даже заволжские ветры, летящие на город с тысячеверстного разгона, ничего не могли с ним поделать.

Известный путешественник Адам Олеарий, проплывший мимо Саратова 1 сентября 1636 года на парусном корабле «Фридрих», в путевом дневнике записал, что русские «ввиду многих своих постных дней…привыкли питаться скорее рыбою, чем мясом». Рыбная ловля и торговля рыбой была в ту пору для саратовцев едва ли не главным источником существования.

Поскольку город оказался на большой торговой дороге, у саратовских пристаней все чаще останавливались русские суда с рыбой, солью и хлебом, персидские – с экзотическими товарами Востока. Учреждение таможни для сбора налогов с купцов и ремесленников поставило Саратов в середине XVII века в ряд экономически крепнущих городов.

В торговых рядах со временем появились рожь, горох, чечевица, сало, мясо, пенька, веревки и даже шелковые ткани, но гордостью Саратова еще долго оставалась белуга, севрюга, осетры и стерляди, три из которых при учреждении губернии в 1797 году перекочевали на голубое поле герба. Герб тот, конечно, устарел, но его изображение, встречаемое нами на въезде в нынешний Саратов, не кажется лишним. Герольдический знак напоминает нам о тех страницах истории, не знать которые мы не имеем права.

Глава «Три стерлядки на голубом щите» из книги Николая Палькина «Город Волжской судьбы»

 ***

Под звон колоколов

С тех пор как Саратов, поднявшись на ноги, рос, мужал, набирался сил, ни одно мало-мальски важное событие, случавшееся в Российской империи, не обходило стороной растущий волжский город. Тем более не обошло его прокатившееся по Волге восстания Пугачева. Волею судьбы город оказался в самом пекле разгоревшихся социальных страстей, связанных с этим именем.

Как ни точен исторический документ, как ни убедительны цифры и факты, прошлое чаще находит свое отражение в художественном слове. Песня волжского поэта Дмитрия Садовникова «Из-за острова на стрежень…», где и портрет героя, и его характер, и потаенные думы, дает сердцу и памяти едва ли не более, чем иные специальные изыскания.

Точно так же обстоит и с Пугачевым. Для восстановления картины его пребывания в Саратове можно обратиться к ученым запискам и извлечь из них сведения о том, что после взятия Пензы и Петровска Пугачев с четырехтысячным войском двинулся к Волге, что основные силы крестьянского вождя подошли к Саратову с двух сторон – со стороны Соколовой горы и Московской дороги, что, наконец, вечером 6 августа 1774 года Пугачев вступил в город. За три дня, пока пугачевцы находились в Саратове и не оставили его под напором регулярных войск, в городе было казнено более ста дворян, помещиков и чиновников, а верхом народного торжества стала «безденежная» раздача населению хлеба и соли из казенных амбаров и складов.

Вероятно, подобные детали, коль скоро ими оперируют ученые, не противоречат общей картине Пугачевского восстания, но моя память, как бы оставляя все это в стороне, рвется к великолепным страницам знаменитой «Капитанской дочки». Вовсе неважно, что действие повести Пушкина разворачивается не в Саратове, а в оренбургских степях, главное – Пугачев предстает перед нами живым человеком, каким его нарисовало пушкинское перо. «… Он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной бороде его показывалась проседь; живые большие глаза так и бегали… Волоса были обстрижены в кружок; на нем был оборванный армяк и татарские шаровары».

Так ли он был одет, когда входил со своим войском в Саратов? Вряд ли. Оборванный армяк и татарские шаровары – одежда скорее случайная. Трудно вообразить, чтобы в решающий момент он появился бы перед народом одетый кое-как.

Все в нем, вероятно, было исполнено глубокого достоинства: и внешность, и поступки, и речь. Вспомним, как разговаривает он у Пушкина, пережидая метель на постоялом дворе. Его иносказательные рассуждения о коноплях, грибках, о топоре, который следует до времени заткнуть за спину, даже сам Пушкин не мог придумать. Все это подслушано и взято у народа. И это вполне логично. Ведь Пугачев выражал сокровенные думы низов, почему и пошел за ним народ.

Именно по этой причине, как утверждается в некоторых источниках, саратовцы вручили ему ключи от города, хотя города он не удержал и под напором правительственных войск вынужден было отступить.

Впрочем, как бы там ни было, под звон колоколов Троицкого собора Пугачев вошел в память поколений. И когда в 1918 году другой народный самородок Василий Иванович Чапаев предложил переименовать город Николаевск в город Пугачев, решение было единогласным.

Так революционные рабочие и крестьяне Волги салютовали своему далекому легендарному предшественнику.

 Песня о Пугачеве

Плывет над Волгой звон колоколов.                                                                                                                                       И цепи рабства плавятся в огне.                                                                                                                                           И в город наш въезжает Пугачев,                                                                                                                                           И с ним свобода рядом на коне.

Героя благородные дела                                                                                                                                                       От нас не скроет никакая мгла.                                                                                                                                           Звонят колокола, звонят колокола.                                                                                                                                     Вы слышите, звонят колокола?

Всего три дня свободы длился пир.                                                                                                                                         И снова воцарился мрачный мир.                                                                                                                                           Но все же увидали волгари                                                                                                                                                   Сияние божественной зари.

Героя благородные дела                                                                                                                                                       От нас не скроет никакая мгла.                                                                                                                                   Звонят колокола, звонят колокола.                                                                                                                                       Вы слышите, звонят колокола?

С великой благодарностью народ                                                                                                                                         Все подвиги героя бережет.                                                                                                                                                 И в город наш под звон колоколов.                                                                                                                                       Из тьмы веков въезжает Пугачев.

Героя благородные дела                                                                                                                                                       От нас не скроет никакая мгла.                                                                                                                                           Звонят колокола, звонят колокола.                                                                                                                                       Вы слышите, звонят колокола?

Глава «Под звон колоколов» из книги Николая Палькина «Город Волжской судьбы»

***

 

Несмотря на беды

Фортуна, выражаясь языком старомодным, не раз поворачивалась к Саратову спиной. Нередко случалось так, что хуже и не придумать. То входила в город чума, то изводила его холера, то донимали татары. Знатоки утверждают, будто ни один город на Волге не страдал от пожаров так жестоко, как Саратов.

Вскоре после поражения Степана Разина Саратов выгорел до основания, и место это долго потом называли Саратовским пепелищем.

Однако как ни лютовали над городом беды, он набирался новых сил. Россия уже не могла без него обойтись. В 1674 году (поскольку левобережный Саратов не оправдал надежд) царь Алексей Михайлович повелел градодельцу Шелю «строить Саратов на горах новый». Речь, как мы видим, шла о возведении города на правом берегу.

Чем это было вызвано?

Во-первых, правый берег был более удобен в оборонном отношении. Во-вторых, заселялся он более интенсивно, чем пустынное левобережье. Имело значение и то, что под Соколовой горой к тому времени уже обжилась дворцовая рыбная слобода, а в промысловом поселении вокруг Новоспасского монастыря накапливался опыт мастеровых людей.

Так, по утверждению историков, между Глебучевым, или Воровским, оврагом, Волгой и современной Октябрьской улицей возникло ядро будущего большого города. Для начала, как тогда диктовали законы градостроительства, был сооружен крепостной вал, отрыт глубокий ров, поставлены крепкие ворота с выездом на Волгу, на Московскую и Царицынскую дороги. Если бы нам удалось в то время попасть в одни из этих ворот и войти в город, то прежде всего на Гостиной площади мы увидели бы воеводскую канцелярию, суд, погреба, склады и церкви. Далее нашему взору предстали бы улицы, на которых возводились боярские терема, купеческие дворы, дома мелких ремесленников и торговцев.

История, к сожалению, не сохранила видов того Саратов, поэтому мы тянемся к любому его изображению и даже такому идиллическому, какое создано по мотивам рисунка Адама Олеария. Немецкий путешественник, ходивший по Волге в XVII веке, зарисовал некоторые волжские поселения, в том числе и Саратов. Неважно, что на его рисунке все кажется игрушечным: и деревянная крепостная стена, защищающая город, и такие же сторожевые башни, и рубленые избы, и амбары, и церковка с крестом, и всадники, скачущие вдоль крепостной стены, и пасущиеся коровы и овцы, и бабы, собирающие хворост, и лодки, отходящие от берега на стрежень, где в глубокой воде отражаются белые как снег облака. Дело не в условности изображения и не в идиллической его трактовке. Художник далекого прошлого изобразил все-таки то, что видел своими глазами, и это подогревает наш интерес.

Город креп, развивался и рос, но его долго еще потом терзали пожары. В одну из майских ночей 1712 года, когда запылали дома и церкви, жители выбегали на улицу кто в чем был, и одни из них погибли от огня, другие утонули, спасаясь в Волге. Много ценного, в том числе архивы учреждений, уничтожил пожар 1738 года. Горел Саратов и в 1754 и в 1757 годах, но то, что случилось 13 мая 1774 года, превосходит все остальное. В ту ночь сгорела «соборная верхняя церковь» и церковь Сергия Радонежского, и Николая Чудотворца, и торговые ряды, и весь хлеб в амбарах. После этого пожара, по словам поэта Державина, от города осталось одно название.

Огонь вредил городу и в XIX веке. Именно пожары – причина того, что до наших дней так мало дошло оригинальных городских строений и архивных материалов. По крупицам приходится собирать сведения о той или иной эпохе. Кое-что заключено в старых названиях саратовских улиц: Московская, Царицынская, Часовенная, Воздвиженская…

«Воздвиженская»,- повторяю я про себя и вспоминаю, что эта улица позже была переименована в Покровскую, а уже в наше время в улицу Лермонтова. Выходит, это та самая улица, где я живу в доме водников по соседству с речным вокзалом.

Открываю дверь на балкон и как бы по-новому смотрю на все, что у меня перед глазами. Прямо, напротив стоит серое с голубоватым отливом здание в два этажа с круглой угловой башней, напоминающее старые крепости. Это остатки женского монастыря. Многое таят в себе старые стены, над которыми сменилось столько эпох.

Остатки монастыря долгие годы занимала областная глазная больница. И вот над монастырским зданием поднялась громада новой гостиницы «Словакия», вознесшейся к небу на оживленном берегу.

Гостиница строилась у меня на глазах, как говорится, с нулевого цикла. Я любил смотреть, как меняются ее очертания. Вчера еще был один остов, скелет, а сегодня появились перекрытия и вверх упрямо потянулись лестничные марши.

Вчера еще все выглядело серым и неприветливым, а сегодня лоджии и балконы играют свежей отделкой.

Из новой гостиницы теперь хорошо видны заволжские дали, сам город, и туристы, попадающие сюда, могут без помехи любоваться картинами молодеющего Саратова. Тот, кто бросит внимательный взгляд вокруг, увидит рядом с гостиницей старинное здание с коринфскими колоннами, хранящее уникальные экспонаты краеведческого музея, мемориальная табличка у входа поведает о том, что в этом доме в 1830 году бывал Лермонтов, и позволит догадаться, что именно поэтому улица, на которой расположен ныне музей, носит имя великого поэта.

И уж конечно, в первую очередь туристы остановят взгляд на золотых куполах Троицкого, или Старого, собора. По-существу – это лучший, уникальнейший архитектурный памятник Саратова. И – старейший памятник. Ведь стрельцы начали его сооружать в 1689 году, то есть пятнадцать лет спустя после того, как последовало высочайшее повеление «строить Саратов на горах новый». Выходит, Старый собор, построенный в память избавления города от чумы, - свидетель всех последующих событий, какие только знала саратовская земля.

Я только недавно заметил, что Троицкий собор (храм не раз обновлялся и перестраивался) своими очертаниями, если смотреть на него со стороны речного вокзала, напоминает теплоход. Не знаю, что скажут на сей счет архитекторы, но мне он и впрямь напоминает теплоход, идущий из седой старины и рассказывающий о стремлении предков к благолепию и красоте.

Набеги кочевников и «воровских людей», пожары, эпидемии – ничто не могло сломить гордого духа маленького сторожевого города, возникшего на Волге четыреста лет назад. Несмотря на беды, он смело шел из века в век, чтобы стать в конце концов признанным волжским богатырем, каким его знает сегодня страна.

Глава «Несмотря на беды» из книги Николая Палькина «Город Волжской судьбы».

В  1830 году в Поволжье бушевала холера, уносившая тысячи жизней взрослых и детей. Один из учеников русского историка Михаила Петровича Погодина был очевидцем трагических событий в Саратове и так описывал положение вещей: «С 7-го августа и до первого числа сентября Саратов был опустошаем ужасною холерою и представлял собою плачевную картину бедствий человеческих: большая часть жителей покинула город; многолюдные улицы опустели; одни только гроба встречались на каждом шагу» (Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Спб., 1890. Кн. 3. С. 197)

Михаил Юрьевич Лермонтов 15 августа 1830 года написал стихотворение «Чума в Саратове.

I
Чума явилась в наш предел;
Хоть страхом сердце стеснено,
Из миллиона мертвых тел
Мне будет дорого одно.
Его земле не отдадут,
И крест его не осенит;
И пламень, где его сожгут,
Навек мне сердце охладит.

II
Никто не прикоснется к ней,
Чтоб облегчить последний миг;
Уста, волшебницы очей,
Не приманят к себе других;
Лобзая их, я б был счастлив,
Когда б в себя яд смерти впил,
Затем что, сластость их испив,
Я деву некогда забыл.

***

 Зовется она Соколовой

Есть два объяснения, почему гора зовется именно так. Одни говорят, рос на горе когда-то дремучий лес, в нем водились соколы и в округе даже процветала соколиная охота.

Специалисты, однако уверяют, что никаких следов леса на горе не обнаружено,а значит, и соколы тут не водились. Скорее всего, предполагают они, гора названа Соколовой по имени какого-нибудь здешнего поселенца Соколова.

Возможно, оно и так.

А что, если неверно ни первое объяснение, ни второе, а существует третье. Ну, скажем, такое, на которое наталкивает старинная песня «Горят, горят пожары».

«Горят они всю неделюшку, ничего-то во дикой степи не осталося. Остался во дикой степи млад-ясен сокол…»

Стоп! Сокол. Ведь песня эта не о птице, а о человеке, которого одолели враги, «черные вороны». В песне выражается надежда, что поверженный сокол еще возьмет свое. «Заживут его ноженьки, отрастут его крылышки, и падет он на врагов своих грозой-молнией».

Было время, когда мужчина называл любимую «ладой» своей, а женщина, обращаясь к нему, восклицала: «Сокол ты мой ясный!». Может быть, далекий предок наш, стоя на высокой горе, смотрел в дальние дали и в будущее? Может быть, подобно атаману, сокол ясный вел своих сотоварищей на дело доброе? Началом всему была гора, оттого и нарекли ее Соколовой?

Существуют два объяснения. Почему бы не быть и третьему?

Глава «Зовется гора Соколовой» из книги Николая Палькина «Город Волжской судьбы»

Раздел сайта: